— Меня зовут Личфилд. Я, конечно, не жду, что мое имя известно такому молодому человеку, как вы.

«Молодому человеку»; ну-ну. Может быть, в его лице еще осталось что-то от ангела?

— Вы критик? — поинтересовался Кэлловэй.

Из-под безукоризненно ровно отогнутых полей шляпы послышался полный иронии смех.

— Ради всего святого, нет, — ответил Личфилд.

— Тогда простите, но я в растерянности.

— Вам нет нужды извиняться.

— Вы не были сегодня днем в зрительном зале?

Личфилд проигнорировал вопрос.

— Я понимаю, что вы занятой человек, мистер Кэлловэй, и не хочу отнимать у вас время. Театр — это моя профессия, так же как и ваша. Я думаю, нас можно назвать союзниками, несмотря на то что мы никогда прежде не встречались.

Ах, великое братство. Кэлловэю захотелось сплюнуть при этой столь знакомой попытке вызвать у него сентиментальные чувства. Он подумал обо всех так называемых союзниках, радостно втыкавших ему нож в спину, и, наоборот, обо всех драматургах, чьи работы он, улыбаясь, смешивал с грязью, об актерах, которых он уязвлял ехидными замечаниями. К дьяволу братство — здесь каждый старается затоптать соперника, так же как и в любой другой творческой профессии.

— Я сохраняю, — говорил тем временем Личфилд, — неизменный интерес к «Элизиуму». — Он сделал странное ударение на слове «неизменный». В его устах оно приобрело какой-то похоронный оттенок. Неизменность. Вечность.

— Вот как?

— Да, в минувшие годы я провел в этом театре немало счастливых часов, и, честно говоря, мне очень неприятно сообщать вам свою новость.

— Какую новость?

— Мистер Кэлловэй, я вынужден проинформировать вас о том, что ваша «Двенадцатая ночь» будет последней постановкой в «Элизиуме».

Это сообщение не явилось для Кэлловэя полной неожиданностью, но все же причинило ему боль. Внутренне он поморщился, что, должно быть, отразилось у него на лице.